Процессы институционализации власти республиканского типа отличаются многообразием «инкарнаций» ее идеал-типических моделей. Чтобы адекватно описывать «жизненные биографии» демократических режимов и исследовать их развитие, необходимо проводить работу по более тонкой настройке традиционных и формированию новых подходов, переосмысливать и дополнять понятийный аппарат, проверять концепты и категории анализа на аналитическую и эвристическую ценность.

Выбор линз исследовательской оптики выполняет роль чуткого индикатора появления важных направлений в трансформации изучаемого объекта. С последней четверти прошлого века возрастает интерес к изучению политики и власти в современных политиях через призму концепта «господство». Целеполагание, принципы, механизмы и результаты республиканской политики анализируют и оценивают не столько в рамках спектра «демократический с разными прилагательными», а с точки зрения ее предрасположенности к формированию или минимизации отношений господства – институционализированной власти человека (а не закона) над человеком. В фокусе такой оптики господство – форма неполитической и, следовательно, недемократической власти – предстает одновременно следствием и инструментом политики, которая по формальным признакам атрибутируется как демократическая.

Эмпирически доказано, что структуры и социальные отношения господства изымают из демократических институтов и практик их примордиальные смыслы, поглощают пространство публичной политики [Господство против политики…2019; Недяк, Патрушев, Павлова, Филиппова 2019]. Господство обоснованно определяется как одна из форм социальной патологии [Honneth 2015; Структуры господства…2020]. Однако, похоже, что порог чувствительности социума к нормативному и моральному порядкам господства снижается. На Западе эту тенденцию укрепляет беспрецедентно долгое кризисное состояние представительных демократий. В нашей стране положение усложняет незавершенность институционального порядка. Структуры и отношения господства создают барьеры для утверждения универсального политического порядка и конституирования политического пространства как условия и места демократических процедур и практик [Конституирование современной политики… 2018].

Представленный в статье анализ влияния структур, практик и этоса господства на формирование политического пространства выполнен в рамках комплексного исследования проблем институционализации современной политики в России. На протяжении многих лет данную работу проводят сотрудники отдела сравнительных политических исследований (далее ОСПИ) в Центре политологии и политической социологии Института социологии ФНИСЦ РАН.

В статье используются материалы массовых опросов (2018, 2019, 2020,2021 гг.), которые ОСПИ проводил совместно с Центром социального прогнозирования и маркетинга под руководством Ф. Э. Шереги. Общий для всех трех опросов базовый инструментарий позволяет сопоставить результаты, выявить тенденции и создать единую базу размером 2400 респондентов (2018г.N700, 2019г. N700, 2020г. N1000, 2021г.N1000)¹.

Власть в форме господства подвергает эрозии политическое пространство России на стадии его формирования, в то время как в обществах западных демократий отношения господства расширяют «бреши» в институтах и практиках, имеющих долгую историю. Если учитывать российский контекст, следующие когнитивные и деятельностные компоненты (нелинейных) этапов политизации можно назвать более важными по сравнению с формальными электоральными формами политической активности:

- восприятие человеком себя как гражданина, который защищен политико-правовым статусом;

- способность к обнаружению и формулированию той или иной общественно значимой проблемы;

- осознание проблемы как имеющей политический характер и поддающейся изменению;

- понимание проблемы как предмета транспарентного и конкурентного выбора проектов и решений;

- восприятие человеком себя как субъекта социальных и политических отношений, который обладает правами и обязанностями;

- формирование способности, готовности и мотивации к поиску способов политического решения проблемы.

В пользу смещения фокуса анализа процессов политизации от участия в формальных демократических практиках к empowerment говорят полученные ОСПИ данные: около 50% респондентов, заявивших, что они участвуют в политической деятельности, затруднились сформулировать цель своего участия.

Забегая вперед, скажем, что признаки политики эмансипации и empowerment сопрягаются с критериями, которые используют для дифференциации политики/политической власти и господства/неполитической власти в современном дискурсе господства.

Власть и господство.

Концепции и рамки анализа

Попытки сильного навязать отношения господства и стремление слабого их избежать сопутствуют человеческим отношениям. Философское и научное осмысление феноменологии власти и господства, равно как их соотнесенности, имеет долгую историю. Сложная структура сущностно оспариваемых и зонтичных концептов «власть» и «господство» не статична. Ей не дают устояться постоянные новые, пересмотренные или дополнительные объяснения, толкования, интерпретации и трактовки. Сложно найти непротиворечивое определение этих концептов и классификацую подходов к их анализу. Практически не существует элементов концепций власти или господства, которые не подвергают сомнению. Сколько-нибудь полный обзор (и тем более анализ) этого дискурса уведет далеко от темы статьи.

Мы выделим четыре теоретико-методологические посылки, которые в наиболее авторитетных современных концепциях власти и господства сформировали мерило качества политики и власти на шкале с полюсами «господство/упразднение политики – политическая власть/политика эмансипации и empowerment».

Господство – нормативно-нежелательная власть и социальная патология. В современном дискурсе господства доминирует его понимание с нормативных позиций. Теоретический дискурс господства наших дней можно назвать поствеберианским в том смысле, что он вышел из трех характерных черт социологии господства М. Вебера: определение власти почти исключительно в парадигме «власть над»; помещение вне фокуса внимания концептуализации власти в парадигме «власть для»; ценностно нейтральное определение власти и господства и, как следствие, их нормативное неразличение.

Роль господства в развитии социальных отношений совершенно по-разному определяется в веберианском ценностно-нейтральном и поствеберианском нормативном подходах к пониманию данного феномена. Согласно Веберу, господство и способ его реализации рождают «из аморфного действия общности его концептуальную противоположность – рациональное обобществление» (Vergesellschaftung), то есть социальное отношение и социальное действие, которые базируются на ценностно- или целерационально мотивированном компромиссе или объединении интересов [Вебер 2019, 23]. В поствеберианском дискурсе господства последнее представляют как социальную патологию, которая поражает здоровье общества. Ее проявления разноплановы, но они взаимосвязаны. Господство создает состояние стратегической неопределенности, дезориентирует действия общности, изымает у властных элит и граждан мотивацию к ориентированным на общее благо действиям и блокирует их реализацию, отчуждает граждан от политики, деформирует состояние гражданственности (чувство сопричастности, ответственности, солидарности), размывает гражданские добродетели (уважение к закону и согражданам, моральные нормы, активная гражданская позиция, эмансипативные ценности).

Общепризнанное достоинство большинства современных концепций господства состоит в том, что они приспособлены для эмпирических исследований и привязывают «философскую рефлексию к реальной политике» [Шапиро 2019, 9]. Известный политический философ Иен Шапиро афористично высказался о пафосе изучения политики сквозь призму отношений господства: «не-господство предоставляет лучшую нормативную основу для размышлений о политике по сравнению с альтернативными идеалами» [Шапиро 2019, 10].

Не-господство определяют как высшую политическую ценность, ему отводят статус общего блага. Утверждают, что raison d’être демократического режима состоит в обеспечении и поддержании защиты от господства всех членов политии. Демократия, ее институты и практики считают инструментальными ценностями – обусловливающим, вспомогательным благом. Отмечают, что демократические институты и практики, с одной стороны, лучше приспособлены для минимизации отношений господства и расширения пространства политической власти в республиканских режимах. С другой стороны, они сами продуцируют отношения господства и/или создают институциональные барьеры, препятствующие его минимизации [Петтит 2016; Republicanism…2008].

Господство - власть произвола, которая встроена в структуры общества. Как лучше всего выявить и описать социальные отношения господства? Через структуры, которые его продуцируют и поддерживают. Рабочими – подтвердившими свою аналитическую и эмпирическую ценность – признают в первую очередь те концепции, в которых социальные отношения господства определяют и анализируют как особую форму власти, встроенную в структурные отношения (structure-based conceptions). Структурное измерение господства дополняют инструментарием так называемых описательных концепций (outcome-based conceptions). Его используют для «взвешивания» результатов или последствий взаимодействия акторов в случаях, когда субъект власти, имея власть над объектом, получает выгоду за счет последнего, ущемляя его базовые интересы [Lovett 2010].

В самом общем виде под господством понимается состояние, «испытываемое человеком или группой лиц, в той степени, в какой они зависят от социальных отношений, в которых какой-то другой человек или группа лиц обладают произвольной властью над ними» [Lovett 2010,15].

Господство определяют как власть в форме произвола (arbitrary power). Данная власть, по выражению Ф. Петтита, вырвалась из клетки закона и больше не ограничена известными всем заинтересованным лицам правилами, процедурами или целями. Социальная власть произвольна, когда субъект власти может её осуществлять по своей прихоти и не встречает при этом системного противодействия институциональной среды.

Главный редактор «Journal of Political Power» М. Хаугаард добавляет важные ракурсы в структурное измерение отношений господства. Он показывает, что во всех четырех измерениях власти – концепциях Р. Даля,

П. Бахрака и М. Бараца, С. Льюкса, М. Фуко – присутствует потенциал и нормативно-желательной, и нормативно-нежелательной власти. Она становится нормативно-нежелательной и принимает форму господства, когда в ее основополагающие задачи не входит обеспечение институциональных условий для (а) генерализации правил, (б) воспроизводства структур и (в) недопущения использования любого участника социального взаимодействия в качестве инструмента достижения корыстной цели субъекта власти [Хаугаард 2019]. Хаугаард опирается на теорию структурации А. Гидденса: структуры одновременно порождают правила и обеспечивают возможность для их генерализации. Если использовать лексику Ф. Петтита, генерализация правил и воспроизводство структур – та самая «клетка», которая удерживает склонных к оппортунизму субъектов власти в рамках институционального порядка. Когда условия выполняются, все агенты социального взаимодействия обретают диспозиционную власть, что исключает возможность использования одной из сторон другой стороны в качестве инструмента.

Господство – обеспечиваемый структурами внешний контроль над набором возможностей объекта воздействия. Понятия господство, произвольная власть и внешний контроль считают синонимичными. Во всех субстантивных концепциях господства, в критической теории Франкфуртской школы и в многомерных концепциях власти внешний контроль называют признаком нормативно-нежелательной власти. Согласно Ф. Петтиту, автору данной концепции, субъект власти осуществляет внешний контроль над объектом власти, когда субъект контролирует набор возможностей объекта, при этом последний не имеет власти над первым [Pettit 2008, 106].

Господство в ипостаси внешнего контроля из-за встроенности в структуры приобретает все более изощренные и деструктивные способы управления набором возможностей объектов. Приведем ряд средств и форм, которые субъект может использовать для «переформатирования» набора опций объекта господства: управление политической повесткой; установление норм социальных отношений и статуса участников взаимодействия, формирование «совокупности предопределяющих ценностей, мифов, убеждений, ритуалов, установленных институциональных процедур и правил игры, которые систематически и стабильно обеспечивают выгоду определенным индивидам и группам за счет других» [Bachrach, Baratz 1962, 259]; манипулятивное управление сознанием, формирование представлений о «правильных» или желаемых целях и возможностях их достижения плюс лишение социальных субъектов способности критически осмысливать и оценивать нормативное и правовое содержание социальных практик [Lukes 1974]; создание ложных ценностей и тотальное программирование общества на них [Маркузе 2003]; создание человека, нормализованного системой Паноптикума [Foucault 1980].

Власть в форме господства не только создает специфические нормы и правила социального взаимодействия, но и принуждает к их «добровольному» соблюдению, снижая у объектов воздействия способности к рефлексии и дискурсивному сознанию.

Власть господства создает для «реципиентов» определенный образ социальной реальности и паттерны поведения для встраивания в нее. Манипулятивное управление набором возможностей формирует «нужные» представления о «нормальном» социальном порядке, о «подобающих» месте и роли в нем (коллективных) акторов, о доступных им и «правильных» правах и обязанностях. Адаптацию к отношениям господства позиционируют и продвигают как наиболее эффективную жизненную стратегию.

Достигнув определенной глубины, отношения господства проявляются в дисциплинирующем общем знании и в коллективном воображаемом:разделяемом представлении о социальной реальности действующих в ней нормах о том, «что делает эти нормы осуществимыми» [Тейлор 2017, 225].

Власть и господство:

демиурги разных коллективно воображаемых реальностей

«Если ситуации определяются людьми как реальные, они реальны по своим последствиям» [Thomas, Thomas 1928]. Эта максима американских социологов Уильяма и Дороти Томас – хороший эпиграф к рассмотренным ниже данным о том, как социальное воображаемое, которое формируется в сферах отношений власти vs господства, влияет на «способы, благодаря которым они [люди] представляют собственное существование в социуме, свои взаимоотношения с другими людьми, ожидания, с которыми к таким контактам обычно подходят, и глубинные нормативные идеи и образы, скрывающиеся за этими ожиданиями» [Тейлор 2010].

В задачи эмпирических исследований ОСПИ входило выявление факторов формирования отношений власти и господства в России, анализ их влияния на процессы (де)институционализации и (де)политизации, на нормы и практики взаимодействия, на (де)формирование гражданских добродетелей, гражданского и политического участия. Отдел исследовал ресурсы и ингибиторы политики эмансипации, «нащупывал» (в первую очередь нормативно-ценностные) основания возможных стратегий социальных и политических трансформаций.

Данные массовых опросов анализировались с разных методологических позиций, общим стержнем оставался неоинституциональный подход. Ниже представлены результаты анализа, проведенного с опорой на неороманскую концепцию господства как произвольной власти [Skinner 2002; Петтит 2016; Lovett 2010]. Ее считают, пожалуй, самой авторитетной и разработанной в современном теоретическом дискурсе господства. По общему мнению, данная концепция оказывает большое влияние на его развитие. Стержень этой концепции формирует теория свободы не-господства (freedom as non-domination), которая отсылает к онтологии политической философии романской ветви республиканизма².

Свободу как не-господство определяют как институциональное обеспечение условий, которое не допускает произвольного вмешательства и/или вероятности произвольного вмешательства любого агента в свободный выбор своего визави. Свобода как не-господство означает независимость от воли другого, которую обеспечивает политико-правовое состояние гражданина, защищенного от произвола государства и сограждан правовым и моральными порядками.

В (нео)романской республиканской доктрине состояния свободы (liber) и гражданина (civis) тождественны. Они противопоставлены положению человека, который находится в зависимости от воли другого – раба (servus). Отношения господина и раба – парадигмальный пример понимания господства в романской школе. Он раскрывает суть свободы как не-господства и ее отличие от концепции негативной свободы (свободы от вмешательства) в трактовке И. Берлина. Если господин (неважно по какой причине) не вмешивается в жизнь раба, то последний, согласно И. Берлину и традиционному либеральному пониманию свободы, считается свободным. Однако в логике теории свободы как не-господства, такой свободный от вмешательства хозяина раб безусловно остается несвободным, ибо он продолжает пребывать под властью господина. Свободу как не-господство обеспечивает защита не только от произвола власти, но и от возможности ее применения.

Насколько защищенными от произвола власти или возможности его появления чувствуют себя граждане РФ? В опросах ОСПИ респондентам предлагалось ответить на вопрос, считают ли они, что сегодня могут рассчитывать на равную защиту со стороны закона в отношениях с государством. В соответствии с логикой концепции господства как произвольной власти, мы выделили две группы (подвыборки). Респонденты, которые заявили о своей уверенности в том, что находятся с государством в правовых и реципрокных отношениях, отнесены к группе, названной civis. Вторая подгруппа получила – подчеркиваем это особо – ценностно нейтральное название servus. Ее составили респонденты, которые не считают себя защищенными от произвола со стороны субъектов государственной власти или затруднились с ответом. Дальнейший анализ показал, что в представлениях респондентов выделенных групп сформировались две очень разные социальные реальности – политического пространства и сферы господства.

Соотношение респондентов, уверенных и неуверенных в защищенности законом при взаимодействии с государством было ожидаемым, но все же шокирующим: 18% против 63%. 19% затруднились с ответом, что, по сути, также говорит об отсутствии у них уверенности. Такой расклад предопределил схожесть представлений о социальном порядке совокупной выборки и подвыборки servus. Мы оцениваем близость смысловых полей всей выборки и группы servus как важнейший дисфактор формирования в России политики, нацеленной на эмансипацию и empowerment. Полагаем, что негативное влияние отношений господства на развитие модернизационного потенциала страны драматически недооценено.

Отметим отсутствие серьезных отличий в социально-демографических характеристиках выделенных подвыборок.

Таб. 1. Социально-демографические характеристики групп респондентов, выделенных по принципу уверенности в защите закона при взаимодействии с государством.

Tab 1. Socio-demographic characteristics. Sub-sample by criterion of confidence in the protection under the law in the interactions with the authorities.

В составе двух групп самая большая (хотя с незначительным показателем) разница обнаружилась среди респондентов, имеющих высшее и среднее специальное образование – по 5 п.п. Перевес в первом случае в группе servus, во втором – civis. Возрастные профили подвыборок также в целом схожи. Отметим лишь, что в группе civis на 5 п.п. больше респондентов в возрасте 18-30 лет. Эта возрастная когорта считается наиболее восприимчивой к политической культуре активистского типа.

Какое общее понимание социальной реальности сложилось у респондентов каждой группы? Начнем с анализа представлений об основах общества в современной России.

Рис. 1. Представления об основах общества в современной России респондентов, выделенных по критерию уверенности в защите закона при с властью.

Figure 1. Perceptions of the foundations of modern Russian society. Sub-sample by criterion of confidence in the protection under the law in the interactions with the authorities.

По мнению респондентов, в иерархии основ российского общества выгода занимает самое высокое положение (совокупная выборка 43%). В группе civis это мнение разделяют в меньшей степени (32%); в группе servus – в большей (46%).

Обратим внимание, что респонденты группы servus (и вся выборка в целом) поместили на первое место выгоду, а респонденты группы civis – закон. Более того, самое значительное различие (23 п.п.) проявляется именно при определении места закона в основах российского общества. Респонденты группы civis высоко оценивают отечественный порядок законоправия (61%), что резко контрастирует с 38% группы servus и 42% всей выборки.

Данные опроса подтверждают известный постулат о том, что представления о доминирующих нормах и правилах формируют вполне определенные практики, которые укрепляют эти нормы и правила. Респонденты, которые ощущают себя в сфере политических отношений, отличаются приверженностью закону. 75% респондентов этой группы считают, что законы можно и нужно выполнять. С ними согласны лишь 33% респондентов группы servus. О степени их правового нигилизма можно судить по тому, что четверть респондентов (25%) уверены в том, что в России нет нормальных законов, которые следовало бы выполнять. Это мнение разделяют лишь 4% респондентов группы civis.

Согласно концепции господства как произвольной власти, свобода от господства возможна только в условиях правового режима, но ее обеспечение не сводится исключительно к соблюдению принципа верховенства права. Республиканцы опираются на рассуждения Н. Макиавелли: хорошим гражданина делают хорошие законы. Ф. Петтит подчеркивает, что «законы создают свободу, разделяемую всеми гражданами». Они выполняют эту функцию тогда, когда «уважают общие интересы и идеи людей… не становятся орудием произвола со стороны любого индивида или любой группы... Когда законы становятся орудием воли, мы получаем режим… в котором граждане превращаются в рабов и полностью лишаются свободы» [Петтит 2016, 83].

Инструментом или орудием чьей воли выступают законы в представлениях россиян? Больше половины респондентов группы civis (53%) считают, что законы нужны для того, чтобы помогать гражданам в решении их проблем. С таким мнением согласны 37% респондентов второй группы.

Эти оценки связаны с представлениями граждан о степени защиты их важнейших демократических прав. Респонденты групп civis и servus считают очень хорошо и хорошо защищенными следующие права: избирать своих представителей в органы государственной власти (60% и 35% соответственно – здесь и далее), контролировать власть (35% и 14%), получать информацию (61% и 41%), на мирные собрания и митинги (46% и 21%). Очевидно, что представления двух групп респондентов о политико-правовых условиях участия в жизни политии и «место» их коллективно воображаемой среды на шкале «политическая власть–господство» отличаются.

Что сближает социальное воображаемое выделенных подвыборок? Респонденты обеих групп убеждены, что в иерархии основ российского общества самое низкое положение занимают доверие (19% и 15% – здесь и далее данные по группе civis и группе servus соответственно), равенство (21% и 15%), мораль (25% и 16%).

Для того, чтобы выяснить представления граждан о целеполагании политики современной России, респондентам, наряду с прочими, был задан вопрос о том насколько, по их мнению, основные государственные и общественные структуры ориентированы на служение общему благу.

Рис. 2. Ориентированность государственных и общественных структур на интересы граждан в представлениях респондентов, выделенных по критерию уверенности в защите закона при с властью

Figure 2. Perceptions of the state and public structures’ citizen-centred approach. Sub-sample by criterion of confidence in the protection under the law in the with the authorities

При сопоставлении выявленных «рейтингов» и «антирейтингов» обращают на себя внимание две особенности: сходство абрисов коллективного воображаемого в части целеполагания структур и очень большая разница в оценках их ориентированности на интересы граждан.

Согласно данным всей выборки, в тройку самых ориентированных на интересы граждан вошли президент (47%), общественные организации (40%) и правительство (33%). К тройке менее всего учитывающих интересы граждан в своей деятельности респонденты отнесли структуры, которые традиционно считаются главными ресурсами расширения участия граждан в обсуждении содержания общего блага и принципов его распределения. Это политические партии (18%), местная власть (29%) и профсоюзы (33%).

Как распределены «призовые места» в подвыборках? Респонденты группы civis три первых места «присудили» президенту (81%), полиции (64%) и правительству (64%). Три последних места солидарно с общей выборкой они отдали местной власти (50%), профсоюзам (43%) и политическим партиям (40%), лишь поменяв местами профсоюзы и местную власть.

Мнение респондентов, которые ощущают себя в сфере действия власти произвола, заметно отличается. Наиболее ориентированными на служение интересам граждан они считают президента (39%), общественные организации и профсоюзы (36% и 30% соответственно); наименее – губернаторов (25%), местную власть (24%) и общего антилидера – политические партии (13%).

Как и вся выборка, респонденты групп civis и servus первое место отдали президенту, но с разницей в 42 п.п. (81% и 39% соответственно). Одновременно 79% первой группы и 53% второй считают, что деятельность В.В. Путина «отлично» и «хорошо» ориентирована на интересы граждан. Полагаем, что столь существенную разницу в оценках респондентами группы servus работы президента (института – 39% и персоналии – 53%) можно отчасти объяснить характерными для сферы отношений господства аффективной логикой и низким уровнем институционального доверия. В пользу данного предположения говорит выраженное несходство оценочных суждений респондентов групп civis и servus о том, насколько ориентированы на интересы граждан представители исполнительной власти: губернаторы (59% против 25%) и правительство (64% против 27%). Дополнительный аргумент и перспективный для «резерва» гражданского самостояния момент – два вторых «призовых места» респонденты группы servus отдали общественным организациям и профсоюзам.

Обратимся к представлениям о политической среде и рассмотрим, как они влияют на когнитивные и мотивационные установки респондентов.

Рис. 3. Представления о власти и политике респондентов, выделенных по критерию уверенности в защите закона при взаимодействии с властью.

Figure 3. Perceptions of political power and politics features. Sub-sample by criterion of confidence in the protection under the law in the event of conflict with the authorities

Треть респондентов подгруппы civis (31%) согласна с утверждением о том, что власть в российском обществе действует в интересах большинства населения. Изначально данный показатель кажется недостаточно высоким – но лишь до сравнения с оценками совокупной выборки и группы servus. Только 6% ее респондентов разделяют такую уверенность (вся выборка – 11%).

70% ощущающих себя в сфере действия власти считают, что в основе российской политики лежит выгода и почти в два раза меньше (40%) – уверенных в своем правовом и политическом статусе civis. Убежденность в том, что политика в России основана на принципах соблюдения прав человека, разделяют 33% респондентов группы civis и лишь 9% от группы servus (общая выборка – 16%). 62% респондентов первой группы и 36% второй верят в то, что политика в России основана на принципах закона. Представление о политике как игре без правил сложилось у 21% респондентов, считающих, что они находятся в сфере действия правового поля, и у 30% респондентов группы servus.

Дальнейший анализ показывает, как индивиды осваивают воображаемые общественные значения и как представления граждан о доминирующем характере социального взаимодействия влияют на их когнитивные установки.

Рис. 4. Когнитивные установки респондентов, выделенных по критерию уверенности в защите закона при с властью.

Figure 4. Cognitive attitudes. Sub-sample by criterion of confidence in the protection under the law in with the authorities.

Вновь привлекает внимание выраженная несхожесть абрисов представлений респондентов двух подвыборок. С разницей в 36 п.п. респонденты групп civis и servus согласны с тем, что людям можно доверять (47% и 11% соответственно).

Уровни межличностного и системного доверия прямо коррелируют с предрасположенностью к заботе об общем благе и включенности в жизнь сообщества. Доверие входит в обязательный набор эмансипаторных модерновых ценностей и сопрягается с другими его составляющими – например, с готовностью и способностью к организации коллективных действий для защиты общих интересов. Данные опроса подтверждают, что предрасположенность к совместным действиям прямо соотносится с тем, склонны ли респонденты доверять людям или подозрительно к ним относиться. 43% респондентов группы servus убеждены, что каждый сам решает свои проблемы и нет особого смысла объединяться с другими. Сторонников такой позиции в группе civis в два раза меньше – 20%.

Социальное воображаемое включает в себя важнейшие основания гражданской идентичности и empowerment – веру человека во власть над собой, в способность оказывать влияние на решения, имеющие общественное значение. 16% респондентов из группы верящих в свою свободу от власти произвола согласны с тем, что нет смысла голосовать, «все решают без нас». В группе servus так считают в два раза больше респондентов (32%). 27% респондентов первой группы согласны со следующим утверждением: «Интересы таких людей, как я, при формировании и реализации политики не учитываются ни на каком уровне». В группе servus синдром маленького человека испытывают почти в два раза больше респондентов (53 %).

Анализ мотивационных установок выявил у респондентов, которые ощущают себя в сфере политического взаимодействия, большую включенность в формальные демократические практики. Группа civis включает в себя в три раза больше респондентов, которые относят себя к активистам, чем servus (15% против 5%). Почти в два раза больше респондентов группы civis считают себя сторонниками какой-либо партии (31% против 15%). Уверенные в своем политико-правовом статусе civis проявляют более высокую электоральную активность. Заявили, что голосуют на выборах президента, в Государственную думу, на региональных выборах 70%, 57% и 59% респондентов группы civis и 35%, 47%, 32% в группе servus соответственно.

Важно отметить, что респонденты группы civis демонстрируют большую предрасположенность к политическому участию (т.е. к воспроизводству существующих политических практик), а респонденты группы servus – к политическому действию (т.е. к изменению существующих практик). 38% респондентов первой группы и 15% второй устраивает положение дел в России. тем, что существующий порядок в России надо полностью поменять Выражают такое же мнение 34% респондентов, . 49% опрошенных из группы civis и 41% из группы servus не готовы принять участие в осуществлении желаемых перемен. Предпочтут не вмешиваться при нарушении правил, если эти нарушения не затрагивают их личные интересы, 38% представителей первой группы и 28% – второй.

Данные исследования позволяют предположить, что этос отношений господства еще не размыл основания скрепляющих социум нормативных представлений о должном (Рис.5).

Рис. 5. Что наиболее важно для будущего России? Представления респондентов, выделенных по критерию уверенности в защите закона при взаимодействии с властью

Figure 5. Vision of the most important norms and principles for Russia’s future. Sub-sample by criterion of confidence in the protection under the law in the interactions with the authorities

Первые три места респонденты обеих групп присудили закону (77% и 68%), справедливости (63% и 67%) и семье (59% и 60%)³. Респонденты группы civis на четверное и пятое места поставили доверие (53%) и свободу (50%). Группа servus разделила это мнение, сделав лишь рокировку позиций: свобода (50%) и доверие (46%). Обе группы сошлись во мнении и о главном аутсайдере: на последнее место поставлена выгода – 9%. Интегративную функцию нормативно-ценностных установок и ориентаций иллюстрируют любопытные данные. На вопрос, позволяет ли устройство российского общества чувствовать себя его полноправным членом, утвердительно ответили 44%респондентов, отрицательно – 43%. Уверены в защите закона при взаимодействии с государством 29% против 8%. В то же время суждения респондентов обеих групп о важных для будущего России принцип и ценност полностью совпадаютправа человека - 91% и 92%; равенство – 85% и 84%; свобода – 87% и 87%; закон – 91% и 91% соответственно), сохраняя общее смысловое пространство отечественной политии.

Вместо заключения

Эмпирические исследования подтверждают, что принципы и правила отношений в сферах политической власти и господства проецируются на представления людей о социальном и политическом порядках, о доминирующих в политии нормах и практиках, о наиболее эффективных и «правильных» стратегиях и паттернах поведения. Существование двух разных воображаемых реальностей у граждан одной страны – мощный фактор социетальной дезинтеграции. Нормативно-ценностные установки граждан в части их представлений о должном пока справляются с функцией сохранения общего смыслового пространства отечественной политии. Однако укрепление структур, отношений и «морального кодекса» господства ставят под вопрос не только будущность сбалансированного репертуара коллективных действий, но и любых стратегий в логике политического взаимодействия с ненулевым результатом.